И он в самом деле, как посторонний, позволил немедленно появившемуся откуда-то весьма озабоченному врачу, продезинфицировать и заклеить чем-то прозрачным длинную царапину на руке – черт его знает, когда успела возникнуть эта царапина, – и тоже, как посторонний, с предупредительным безразличием, поворачиваясь, позволил Касиму почистить себя жесткой щеточкой, которую тот уже где-то достал – на то он, правда, был и Касим, чтобы достать, что угодно, – и уже полностью, как посторонний, не произнося ни единого слова, ждал после этого, пока сопровождающий их китаец закончит свои объяснения с пузатым, но видимо, энергичным офицером полиции.

Все это его абсолютно не интересовало.

И лишь когда очумевший китаец, завершив объяснения, подскочил к ним с извиняющейся улыбкой и пониженным голосом, скороговорочкой доложил, что господин лейтенант понимает, в каком вы сейчас состоянии от этого прискорбного инцидента, он не требует у вас показаний, вы можете дать их завтра в любое удобное для вас время, а потом от себя добавил, еще больше понизив голос: я думаю, что это необязательно, – вот только тогда он как бы очнулся и нейтрально спросил:

– Мы можем ехать?

– Да-да, конечно, уважаемый мистер Марголин. – И китаец распахнул перед ними дверцы точно такой же приземистой и затененной машины. – Пожалюйста, мистер Марголин, нас никто не препятствует…

Правда, перед тем, как устроиться на сиденье из белой кожи, он немного помедлил. Однако дело здесь было, конечно, не в «состоянии от этого прискорбного инцидента». Не в состоянии и не в самой машине, которая тоже могла бы вызвать теперь неприятные ассоциации. Дело здесь было совсем в другом.